Е.Брамштедте, Г.Френкель, Р.Манвелл

Йозеф Геббельс - Мефистофель усмехается из прошлого

(Фрагменты книги)

Публикуется по изданию: "Феникс", Ростов-на-Дону, 2000.
© Перевод и составление Юрченко Е.С., 1999

"Над Берлином уже тяжело нависал серый ноябрьский вечер, когда скорый поезд медленно вошел под своды Потсдамского вокзала. Не прошло и двух часов со времени моего отъезда, как я уже ступил (впервые в жизни) на его платформу, ставшую впоследствии отправным пунктом многих наших политических начинаний". Так рассказывал Геббельс о своем прибытии в столицу, куда он был назначен гауляйтером.

Для молодого агитатора, при всем его трудолюбии и настойчивости, Берлин оказался крепким орешком. Нацистская партия не достигла в столице Германии особых успехов. Многие избиратели голосовали за коммунистов; социал-демократы прочно контролировали городское управление, а почти все ежедневные газеты относились к нацистам (которых в городе было совсем немного) враждебно или в лучшем случае с безразличием, кроме разве что расистской "Дойче цайтунг", но и та принадлежала местным правым, а не национал-социалистам.

В своей пропагандистской книге, названной им "Битва за Берлин", Геббельс с презрением отозвался о той "секте", существовавшей в Берлине под видом национал-социалистской партийной организации), которую он обнаружил по прибытии. По его словам, это было сборище группировок, занятых междоусобной враждой, а не борьбой против общих врагов. Здесь не существовало никакой партийной дисциплины, поборниками которой были Гитлер и Геббельс; "это была скорее неорганизованная толпа, состоявшая из нескольких сотен людей, которые, правда, верили в национал-социализм, но толковали его каждый на свой манер". Геббельс, любивший в то время распространяться об "актах террора, совершаемых "красными", позже допускал, что кровавые столкновения могли происходить скорее между членами его собственной партийной организации, а не между ними и коммунистами.

Короче говоря, берлинская организация нацистов находилась в упадке и не играла серьезной роли в политической жизни города. К тому же после 1925 года, с притоком иностранных капиталов, начался период экономического возрождения, и некоторое улучшение жизни населения не способствовало распространению экстремистских взглядов. Перед назначением Геббельса партийная организация не смогла добиться притока новых членов, а ее скудные финансы находились в расстроенном состоянии. Ее помещение представляло собой грязный обшарпанный подвал в доме на Потсдамер-штрассе; эту берлогу, в которую вел темный вход со двора, партийные остряки окрестили "опиумным притоном".

Геббельс стал первым, кто решительно взялся за переустройство партийной организации, желая превратить ее в эффективное орудие борьбы за власть и (что было для него не менее важно) за укрепление собственного влияния в партии. Через некоторое время ему удалось избавиться от всякого рода инакомыслящих, которых он презрительно именовал "анархическими элементами". Если верить его отчетам, организацию покинули около 20% ее членов.

Но это была только одна проблема. Нужно было заняться финансами, потому что в партийной кассе имелось больше долгов, чем доходов. Серьезных регулярных поступлений не было, и никто не желал, взявшись за дело всерьез, изменить ход событий и улучшить положение. Одной из первых мер нового гауляйтера стал призыв к оставшимся членам организации пожертвовать деньги в партийную кассу. Геббельс предложил всем регулярно платить членские взносы, чтобы набиралось не менее 1500 марок в месяц; эта сумма должна была поставить деятельность организации на прочную финансовую основу и сделать ее более эффективной.

В те первые дни Геббельсу пришлось стать мастером на все руки. Скромное положение вверенной ему организации не испугало его, а только придало сил и обострило природную изворотливость и умение приспосабливаться, заставив не замыкаться в себе, а быть всегда в курсе настроений своих подчиненных и предпринять ряд мер, чтобы привлечь внимание к деятельности своей партии; для этого он придумал и применил набор хорошо рассчитанных пропагандистских трюков и актов устрашения. Через год после начала работы в Берлине Геббельс сделал многозначительное заявление своим партийным функционерам, объяснив им, что нацистское движение "пока еще очень молодо и ему не хватает умных деятелей и талантливых руководителей, особенно в сравнении с другими партиями". Впрочем, сказал он, это даже неплохо, в каком-то смысле; "самые умные деятели других партий вынуждены работать в узкоспециальных областях; но поистине выдающийся ум должен иметь тот, кому приходится заниматься всем сразу: быть и пропагандистом, и организатором, и оратором, и писателем. Он должен уметь руководить людьми, добывать деньги, писать статьи и еще успевать делать много разных дел".

Такой же нестандартный, творческий подход Геббельс проявил и в руководстве деятельностью берлинских "штурмовых отрядов" ("СА", или "штурма бтайлунген"). Геббельс и его немногочисленные функционеры работали на своих местах полный рабочий лень, а "штурмовики" выполняли свои обязанности после работы. Каждый вечер, а то и всю ночь они были на ногах, успевая повсюду, особенно в дни обострения политической обстановки. В их обязанности входила охрана митингов, расклеивание плакатов, распространение листовок, вербовка новых членов партии, оформление подписки на партийные газеты и безопасная доставка оратора на митинг и обратно. В таких условиях от руководителя требовались особое внимание и гибкость, если он хотел поддерживать работу организации на высоком уровне.

Геббельс смог довольно быстро сколотить партийную организацию, состоящую из надежных работников, проникшихся жестокой и агрессивной нацистской идеологией. Как он потом признавался, ему пришлось "вколачивать в головы своих "товарищей по партии" основные идеи и лозунги, чтобы они могли повторить их в любой час дня и ночи". С подчиненными, многие из которых были довольно примитивными людьми, он умел объясняться просто и откровенно, но не терпел тех, кто осмеливался критиковать его самого или его действия, изводя их презрительными насмешками. "Только путем жестокой борьбы нам удалось установить твердую власть в организации, погрязшей в анархии, - вспоминал он позже. - Вопреки сплетням о наших крайностях мы подняли наши идеи, как флаг, собрав под ним фанатически преданных людей, готовых к бескомпромиссной борьбе". Ядро партийных активистов сформировалось в ходе еженедельных собраний, проводившихся в маленьких непрезентабельных залах. После завершения работ по внутренней консолидации был проведен крупный массовый митинг с намерением привлечь широкую аудиторию. Геббельс изо всех сил пытался "расшевелить Берлин", "пробудить этого непробиваемого монстра, закованного в камень и асфальт, от его летаргического сна!"

У него хватило ума понять, что тут были нужны новые и особые меры, которые смогли бы привлечь внимание к нацистскому движению в огромном городе, привыкшем к сенсациям, быстро сменяющим одна другую; где ежедневно продаются миллионы экземпляров газет, а парки развлечений принимают каждый вечер тысячные толпы посетителей, избалованных зрелищами. "Берлин живет сенсациями, - заключил гауляйтер, - он не может существовать без них, как рыба не может жить без воды; и любая политическая пропаганда, игнорирующая эту истину, не найдет здесь ни слушателей, ни сторонников".

Было всего две главных возможности привлечь внимание берлинцев и приблизить достижение целей партии. Первая представляла собой "войну лозунгов" и включала в себя изобретение все новых пропагандистских трюков и "штучек", выпуск открыток и плакатов, оформленных в простом и понятном стиле; вторая заключалась в устройстве ссор, провокационных стычек и драк со злейшими врагами - "марксистами"; она имела целью "завоевать улицы города", утвердив на них свою власть: "Мы говорим откровенно: наша цель - завоевать улицы, чтобы руководить массами и привлечь народ на свою сторону!"

До прихода Геббельса берлинские "штурмовики", состоявшие в основном из пролетариев и безработных, были обыкновенными любителями подраться и похулиганить, нередко затевая потасовки и между собой. Геббельс сделал из них "политических бойцов", и это, как он потом признавался, было одной из самых трудных задач первых дней его пребывания в Берлине. Он дал этим примитивным драчунам и бандитам сознание цели, новую и острую ориентацию, сформировав из них дисциплинированную полувоенную организацию, действительно способную помочь завоевать улицы города, Геббельс заявил, что теперь, в век массовых движений, "политика вершится на улицах": "Улица - вот показатель успеха современной политики! Тот, кто завоюет улицы, подчинит себе народные массы, а следовательно - и государство!" До появления Геббельса в Берлине столичная партийная организация развертывала свою деятельность в чистеньких пригородах западного и южного Берлина, где проживали люди среднего класса. Геббельс поставил задачу закрепиться в пролетарских кварталах на севере и на востоке столицы.

Одним из изобретений Геббельса стал новый метод борьбы с коммунистами, заключавшийся в копировании и передразнивании не только их лозунгов, но и методов работы. Собственно говоря, даже "штурмовые отряды" напоминали в какой-то степени коммунистические "красные бригады"; вообще же коммунистическая партия во многом была для нацистов моделью и в то же время - самым ненавистным врагом. Новый гауляйтер быстро сообразил, что его партия должна привлечь в свои ряды свежие силы из числа рабочих и что достичь этого можно, устроив смелые марши прямо в "логове льва", т. е. в рабочих кварталах, считавшихся оплотом коммунистов. В феврале 1927 года нацисты расклеили в этих местах ярко-красные плакаты, оформленные "под коммунистов", с крикливыми призывами "готовиться к краху буржуазного государства". Это были приглашения на массовый митинг в "Фарус-холл" - общественный центр, расположенный в пролетарском районе на севере Берлина, в котором коммунисты часто устраивали свои собрания. Сообщалось, что выступит доктор Геббельс с речью на чисто марксистскую тему: "О крушении буржуазного государства". Плакаты в решительном тоне призывали "выковать новую Германию - государство труда и дисциплины". Текст был составлен в стиле прямого обращения к читателю, которого называли на "ты": "Ты должен решить эту историческую задачу! Рабочие - это ум и сила общества! Судьба германского народа - в твоих руках!"

Надо сказать, что большой эффект произвел не только сам митинг, но и процесс его подготовки. Нацисты призвали всех членов своей организации промаршировать по улицам "красного севера" под развернутыми знаменами со свастикой - и с припрятанным оружием. Геббельс, бросая вызов врагам на их собственной территории, намеренно провоцировал их на драку. Когда нацистская процессия прибыла в Фарус-холл, там как раз находились члены коммунистического "Красного фронта", занимавшиеся своими делами. Возникла перебранка, зазвучали ругательства и оскорбления с обеих сторон. Коммунисты стали прерывать выкриками речи нацистских ораторов, открывших митинг, и когда нацистские охранники начали удалять зачинщиков беспорядков из зала, завязалась грандиозная драка; в ход пошли пивные кружки и стаканы, ножки стульев. Геббельс все рассчитал: когда несколько штурмовиков из его охраны получили ранения в потасовке, он понял, что его план удался. Пострадавших уложили на носилки и стали выносить из зала по одному; их громкие стоны будоражили публику. Наконец-то берлинская организация нацистов могла похвалиться своими мучениками и героями! В конце концов штурмовикам удалось выдворить своих противников на улицу, и Геббельс, скорее возбужденный, чем испуганный драматической схваткой, произнес пылкую речь среди пятен крови, поломанных стульев и осколков разбитых пивных кружек. Он использовал весь набор ораторских приемов: показное сожаление, негодование, презрение к противнику и насмешки над ним. Он вознес до небес своих штурмовиков и их отвагу; в конце речи он впервые упомянул о "неизвестном герое СА", идущем на любые жертвы ради грядущего восстановления Германии. Это была искусная вариация на тему о "неизвестном солдате", образ которого был популярен в послевоенные годы.

В результате скандала, закончившегося с прибытием полиции, тысячи берлинцев, которые и слыхом не слыхали о партии Гитлера и ее целях, теперь узнали о ее существовании. На следующее утро об инциденте и о нацистах кричали крупные заголовки во всех берлинских газетах, и хотя все отзывы были недружественными - дело было сделано? За несколько последующих дней 2600 человек подали заявления о приеме в нацистскую партию, а еще 500 человек изъявили желание вступить в штурмовые отряды.

У Геббельса имелись свои методы обращения к массам. Язык, которым он пользовался, был четким, недвусмысленным, агрессивным и полным эмоционального накала, привлекавшего внимание публики. Он постоянно подчеркивал, что его партия вовсе не является копией традиционных консервативных и расистских организаций, сменивших оформление; нет, это современное явление, организация, использующая совершенно новый подход. Действительно, ни одна из правых партий не применяла до этого такие глубоко рассчитанные методы для завоевания доверия масс. В методах Геббельса было немало от техники шоумена или конферансье из американского цирка, и в то же время он умел разозлить и спровоцировать своих врагов-марксистов (объединяя под этим удобным ярлыком и правящую партию социал-демократов, и коммунистов, находившихся в оппозиции к правительству), чтобы выставить их в глупом виде, а потом воспользоваться их замешательством.

"Побольше шума - вот самый эффективный метод действий, рекомендуемый оппозиции!" - провозглашал гауляйтер. Да, он умел "пошуметь" - чтобы привлечь и поразить широкую публику, подбодрить своих последователей и припугнуть оппонентов.

Интересно, что его методы годились не только для пропаганды, но и для применения в индустрии развлечений. Он умел ловко приспособить их к образу мыслей и восприятию "человека с улицы". Постепенно он разобрался в характере берлинцев; ему нравилась их подвижность и готовность к пониманию разных точек зрения. Он считал их скорее рассудочными, чем чувствительными; склонными к серьезности, а не к юмору. Берлинец всегда занят и всегда полон жизни, любит и поработать, и развлечься. Геббельсу нельзя было отказать в уме и сообразительности, в умении кратко и точно характеризовать других, и он быстро освоился со столичной жизнью, поражавшей и волновавшей его. Он умел зажечь толпу своим фанатизмом и злостью, а после митинга с удовлетворением признавался себе, что именно здесь, в Берлине, уместен "самый ярый фанатизм, особенно в политических делах".

Геббельсу были свойственны политическая предприимчивость и целеустремленность, делавшие его непревзойденным мастером политической провокации. Он умел, например, составить плакат, возвещающий о выходе партийной газеты "Дер ангрифф" ("Атака"), придав ему необыкновенно загадочный, агрессивно-таинственный смысл; и он же придумал, как сорвать премьеру знаменитого антивоенного фильма "На Западном фронте - без перемен" (по роману Э.М.Ремарка); его люди выпустили в зрительном зале белых мышей и ужей, и элегантная публика, собравшаяся на премьеру, была напугана и потрясена. Особенно же удавались ему лозунги вроде тех, которые несли на транспарантах пятьдесят штурмовиков, совершавших марш от Берлина (где нацистская партия была уже запрещена) до Нюрнберга, на съезд партии, проходивший в августе 1927 года. Один из них гласил: "Марш Берлин- Нюрнберг: мы запрещены, но не убиты!"

Этого человека, безусловно, следует признать пионером в деле применения средств массовой информации в политических целях. Его изобретательность и мастерство особенно проявились во время ответственных предвыборных кампаний в период с 1930 по 1933 год. Самой напряженной и трудной оказалась подготовка к выборам в парламент Пруссии, состоявшимся в апреле 1932 года. Геббельс тогда бросил вызов канцлеру Брюнингу, предложив ему выступить в совместных политических дебатах перед публикой, но Брюнинг, хорошо знакомый с трюками и уловками нацистов, отказался. Тогда Геббельс взял запись речи Брюнинга, произнесенной им незадолго перед этим в Кенигсберге, и воспользовался ею во время своего выступления на массовом митинге нацистов в Берлине. Геббельс несколько раз включал запись, а потом комментировал и опровергал высказывания своего оппонента, который, конечно, никак не мог себя защитить. "Публика пришла в неистовый восторг, - записал Геббельс в дневнике, - это был грандиозный успех!" Несколько слушателей, вдохновленных речью Геббельса, тут же пожертвовали 100 тысяч марок на проведение предвыборной кампании нацистской партии. К несчастью, Геббельсу не удалось разузнать, кто же были эти щедрые жертвователи.

Примерно в то же время Геббельс организовал предвыборное воздушное турне Гитлера под претенциозным лозунгом "Гитлер над Германией". Такие полеты, совершаемые в качестве политического мероприятия, были в то время совершенной новинкой, до которой не додумались в других партиях. Гитлер перелетал из одной части Германии в другую, например, из Кельна в Мюнхен, выступая повсюду на огромных предвыборных митингах, проводившихся под открытым небом. Действуя таким образом, он иногда успевал появиться за один день в четырех разных городах страны. В одну из недель он побывал в 26 городах, что было, бесспорно, выдающимся достижением для тех дней, когда регулярное воздушное сообщение только зарождалось.

Сам Геббельс тоже совершал непрерывные агитационные поездки на поезде и в автомобиле и перелеты на самолете, появляясь в разных местах, как вездесущий Мефистофель, не желающий признавать никаких возражений и препятствий. Его откровенное презрение к массам приняло в те дни характер твердого убеждения. Все эти путешествия были направлены к достижению одной главной цели, которую он всегда держал в уме, - добиться значительной власти в партии, и он повсюду демонстрировал качества опытного оратора, оставаясь в душе мрачным мизантропом. 1 июля 1932 года он записал в дневнике, под действием очередного приступа уныния: "Опять начинается "сезон путешествий". Опять эти трудные перелеты, поездки, хождения, во время которых нужно еще и работать. Важнейшие переговоры приходится вести по пути с вокзала, на лестнице, у входа в кабинет. Некогда подумать как следует. Маршрутами поездок и перелетов можно исчертить всю карту Германии. Прибываешь за полчаса до митинга, даже меньше - и сразу выход на сцену и речь перед толпой народа. Большинство людей не подозревают, что пришлось пережить и переделать оратору за целый день перед выступлением; все они, конечно, считают, что его дело - говорить, болтать языком, а больше он ничем себя не утруждает. Никто не простит ему минутной слабости или усталости. Все ждут от него остроумия и отточенных фраз, тогда как его одолевает жара, мучают поиски подходящего слова или фразы, а голос постепенно хрипнет; подводит акустика и дурманит духота, созданная присутствием 10 тысяч человек, плотно набившихся в зал. А на следующий день какой-нибудь ученый писака, просидевший все собрание где-то в уголке, на уютном месте, и запомнивший всего пару фраз, глубокомысленно поднимает палец и замечает, что в этот раз оратору изменила живость мысли, свойственная ему обычно. Хотя, по правде сказать, он этой живости и не находил ни разу, а только отмечал всегда ее отсутствие.

В мировоззрении и высказываниях Геббельса было немало противоречий. С одной стороны, он хотел казаться сторонником всеобщего равенства, человеком с глубоким чувством общности со своими соратниками. "Мы все здесь - друзья-приятели! - говорил он людям из элиты СА. - Мы создаем здесь новый фронт национального единства, и придет, я надеюсь, тот день, когда вся германская нация, обновившись, организуется в единое народное общество". "Мы искренне считаем всех пролетариев нашими товарищами, равными между собой!" - обращался он к простой публике.

С другой стороны, во всех его речах звучал грубый авторитаризм, приправленный откровенным ницшеанством. "Первые национал-социалисты имели смелость жить, не боясь риска!" - эта фраза - явное подражание Ницше. Подобные же идеи о господстве "сверхлюдей" звучат в таком высказывании: "Для нас партия - это алмазный меч, которым мы безжалостно сокрушим фронт наших врагов!" Его призывы - это странная смесь активности и динамизма - с жестокой напористостью, идеализма - с цинизмом. "Люди СА должны продемонстрировать миру звериную силу и гибкость национал-социализма, взятую им у народа!" Впрочем, Геббельс отлично понимал двусмысленность подобных лозунгов и перемежал их время от времени словами, претендующими на искренность и прямоту. Вспоминая годы, отданные "битве за Берлин", он сказал: "Никто не сможет упрекнуть нас в том, что мы слишком превозносили эту героическую борьбу в нашей пропаганде, придав людям из СА ореол бесстрашных политических бойцов!"

И он верил, что конечные цели движения оправдывают любые средства, лишь бы они вели к успеху. Худший грех - это когда тебя обманывают; мученичество приветствуется, если оно дает хорошие козыри в пропаганде. "Не бойтесь насмешек и унижений, не страшитесь жестоких побоев и тюремной камеры - это как раз то, что нам нужно! Самое страшное - это безразличие; оно должно заставлять нас напрягать последние силы и искать новые средства пропаганды, усиливая борьбу до предела, чтобы этот огромный город затаил дыхание, а мы могли твердо сказать: "Все, теперь враги не будут больше смеяться".

Плакаты и листовки нацистов были проникнуты духом борьбы, активного и безжалостного напора, выдвигая в повелительном тоне простые, но жесткие требования, проникнутые угрозой. Прохожие невольно обращали внимание на их динамичный язык, простой, но выразительный. Плакаты, приглашавшие на митинг, не были перегружены текстом; что- бы понять их слова и рисунок, не требовалось напрягать внимание и ум. Лозунги типа "Даешь Берлин!" или "Вперед, по трупам павших бойцов!" приковывали к себе внимание обывателя. Рисунки давали простой образ германского героя нового типа: рослого, с крепкими кулаками, выдвинутым подбородком и не слишком высоким лбом; внушающего представление о силе, стойкости и агрессивности. От плакатов исходило впечатление мужественности и угрозы врагам. Один из них гласил: "Еврей, напрасно ты пытаешься спрятать под маской свой отвратительный облик! Мы тебя найдем и выставим на посмешище истинным тевтонам Берлина!"

Геббельс мастерски использовал грубую брань, выставляя своих оппонентов в униженном и нелепом виде. Так, в марте 1930 года он выступил с оскорблениями в адрес генерала Гренера, министра рейхсвера, возмутившегося тем, что молодые армейские офицеры выказывают растущую симпатию к нацистам. За это генерала изобразили на плакате в виде чиновника в якобинском колпаке, предавшего своего императора в 1918 году. Обвинения в адрес генерала-министра были хитро перемешаны с похвалами армии и офицерам: "Смотрите, прусский военный дух похоронен! Великий Боже! Его убил этот генерал в шляпе с пером, любитель красивой формы! Бедная армия! Сколько еще все это продлится?"

Подстрекая берлинцев к недовольству республикой, Геббельс использовал язык, который называл "новым и современным, не имеющим ничего общего с устаревшими выражениями так называемых расистов". Он применял простые, но меткие метафоры и сравнения, сразу доходившие до слушателей. Все его речи пронизывал повелительный тон, призывы полагаться на силу и помнить об обязанностях. Они пестрят выражениями типа: "Продвинем вперед наше движение!"; "Вперед, ломая сопротивление врагов!"; "Мы маршируем и будем биться стойко и самоотверженно!" ; "Массовая пропаганда - наше главное оружие!", создающими настроение постоянной активности, борьбы и марша к цели. Этот язык не давал слушателю и читателю ни минуты покоя и передышки, подстрекая его сломать существующий порядок и рисуя иллюзию общенационального братства и будущего всеобщего процветания - стоит только убрать с дороги немногочисленных и отвратительных врагов.

Найближчі відкриті тренінги Деревицького